ещё
свернуть
Все статьи номера
35
Август 2017года
Культура
Музыка

От рока до рэпа

Александр Кушнир — о прошлом, настоящем и будущем русской рок-музыки

Вячеслав Суриков

Схватка Мирона Федорова и Вячеслава Машнова в клубе Versus, несмотря на то что на всем ее протяжении не прозвучало ни одной ноты, стала крупнейшим событием в российской музыке. Рэперы, даже если они всего лишь читают тексты, что больше похоже на риторические упражнения, чем на песни, идентифицируются в общественном сознании скорее как музыканты, чем только как авторы текстов или ораторы. Федоров и Машнов совместными усилиями подвели жирную черту, которая отделила один исторический период в русской музыке от другого. Если до сих пор аудитория еще чего-то ждала от рок-музыкантов, то теперь очевидно, что уже взросли «молодые львы, которые готовы смести их с лица земли». Теперь рэперы, которые проросли в шоу-бизнес как трава и пришли туда непрошенными гостями, стали глашатаями истины, каковыми до недавних пор уже не столько на самом деле являлись, сколько числились рок-музыканты.

О том, что происходит с русской рок-музыкой и что с ней будет дальше, «Эксперт» поговорил с Александром Кушниром — журналистом, автором книг «Введение в наутилусоведение», «100 магнитоальбомов советского рока», «Хедлайнеры» и «Сергей Курёхин: безумная механика русского рока», музыкальным продюсером, основателем фестиваля «Индюшата», генеральным директором музыкально-информационного агентства «Кушнир Продакшн».

— Как объяснить успех рэп-музыки в современной России?

— Мне кажется, эта модель жизни — антитеза той жизни, которая идет в программах новостей на телевидении. Рэперы — они трушные, и трушность в их текстах. Она может быть еще более актуальной, я это с сожалением сейчас говорю, чем в рок-н-ролльных группах. И люди к такому тянутся: их тексты больше отражают дух времени, дух улиц. Да, вирусный маркетинг, да, вот такие недорогие клипы, которые распространяются, как зараза, по интернету. И у человека, когда ему семнадцать, он заканчивает школу и поступает в институт, несмотря на то что рэпа очень мало на радио, на стене какой-то джентльменский набор есть.

— Мы видим, как рэп-музыканты становятся большими звездами: Баста участвует в «Голосе» и дает концерты в Кремлевском дворце, Тимати поет вместе с Филиппом Киркоровым. Куда уж выше! Может быть, дело не только в трушности, но и еще в чем-то?

— Тимати все-таки больше маркетолог, чем рэпер. И не надо быть добросовестным журналистом-исследователем, чтобы понимать, с какими стартовыми возможностями Тимати когда-то пришел на Первый канал в «Фабрику звезд». Баста — меня его истории с Первым каналом не смущают: во-первых, они достойные, во-вторых, профильные и, в-третьих, человек, прежде чем стать Бастой, побывал на грани жизни и смерти. Сейчас у него респектабельный период, ему уже не девятнадцать, и насколько в ситуации с Тимати всё искусственно, настолько в случае с Бастой — роллинги ведь тоже стали элементом буржуазии — нормально. При этом понятно, что музыка — протест и прочее. Ты взял примеры, и мне глупо с ними спорить. Основная масса, от Хаски до Оксимирона, пока в той или иной степени борцы. А сколько такая ситуация продлится, мне сложно сказать.

— Раньше такими музыкантами протеста были рок-звезды, а сейчас его просто подхватили рэп-музыканты?

— В России — да. В России получается так, что они более актуальные, может быть, в текстах более трушные. Или в интернете более быстрые.

— Что тогда сейчас происходит с музыкантами волны восьмидесятых?

— Начинается эпоха формального качества. У Бутусова первый альбом был записан в 1982 году, то есть человек тридцать пять лет в партии. И я не удивляюсь: 23 ноября, «Крокус-Сити», тридцатипятилетие группы «Наутилус Помпилиус». Вот ответ на вопрос, что происходит. А много ли людей из оригинального состава там будут выступать? Думаю, ни одного. В каком-то смысле это эксплуатация бренда.

— Это пенсионный формат?

— Мне не хватает великих старых групп шестидесятых, английских и американских. Они могут позволить себе такое: исчезнуть с горизонта на четыре-пять лет, и понятно, что у них там роялти, другая финансовая ситуация, но это такие волчары: они ходят, воронка крутится, крутится, и потом они возвращаются с альбомами либо достойными, либо удивительными. Наша действительность, экономическая в том числе, не позволяет музыкантам даже на несколько месяцев запереться где-то. Единственное исключение — Кинчев: в деревне себе сидит, голову из окопа раза два-три в году показывает под какие-то крупные концерты, юбилеи и так далее.

Ты попал в больную точку. Я до сих пор жалею — считаю, это была чудовищная ошибка, что ровно двадцать лет назад, летом 1997 года, волевым решением Бутусов распустил «Наутилус». Там был некий гейзер, вулкан ярких личностей, и в первую очередь тандем Кормильцев—Бутусов. В итоге получилось так, как часто бывает в рок-н-ролльной истории: группа распадается, все начинают выпускать сольники, и это просто ерунда. Правда, есть исключение — оно случилось после распада The Beatles. Я до сих пор обожаю «All Things Must Pass» Харрисона, который после распада взял и выпустил тройной альбом. Ты меня спроси: какой русский музыкант сейчас может выпустить тройной альбом? Я не знаю. И этот тройной альбом был в сто раз больше, чем сами The Beatles.

С разбегу рассказать о феноменальном возвращении какой-то рок-звезды восьмидесятых у меня не получится. Мои друзья журналисты хвалили концерт Шевчука. Но опять же там есть элемент формального качества. Говорят, что очень хорошая драматургия, отличный звук. Мне трудно судить, сложно говорить о концертах, на которых не был. Но интуитивно я не представляю, что должно произойти, чтобы я встал рано утром, отжался от пола и поехал на «Нашествие».

Шкала экспериментов, на которые идут музыканты, — это, с одной стороны, между Tequilajazzz и группой Zorge, с другой — между «Аквариумом» и «Аквариум International». Диапазон небольшой. Я сталкивался с тем, что музыкант кардинально меняет стилистику, философию, взгляды. Но у нас с года московской Олимпиады, за тридцать семь лет, такого пока не проросло. То есть если ты группа «Воскресение», то тридцать семь лет группа «Воскресение». Если ты «Моральный кодекс», то ты все время «Моральный кодекс». Мы как-то привыкли жить без революции. Для меня последний большой прорыв был в 2000-м, когда в один год, во-первых, вся обойма «Брат-2» вынырнула: и «Океан Эльзы», и «Би-2», и «Смысловые галлюцинации», и Чичерина, и Найк Борзов, и «Танцы минус», и Tequilajazzz, и «Мультфильмы», и еще группы. По каким-то причинам в эту обойму не попала уже существовавшая к тому времени года полтора группа «Ленинград». Но с 2000-го прошло семнадцать лет, много ли за эти годы появилось имен? Очень мало. Я понимаю, почему, несмотря на ошеломительные цены, человек двадцатипяти-тридцатилетнего возраста, выбирая, пойти на очень дорогой концерт проверенной западной группы или, условно, на «Машину времени», почему-то на «Машину времени» не идет.

— Как вы объясняете феномен группы «Ленинград»? Выходит, что Шнуров сейчас король на рынке шоу-бизнеса. Как это могло случиться?

— Нескромно считаю, что я первый московский журналист, который в 2000 году написал про них большую статью в журнале Harper’s Bazaar, и потом главный редактор бегала за мной по этажам Independent Media с криками: «И ты говоришь, что это интеллигентная группа, да?» Но поздно было, статья уже вышла. Называлась «Локомотивы народной культуры».

Если найдется какой-то умница, который в трех предложениях расскажет, какая она, группа «Ленинград», я, конечно, поклонюсь ему в ноги. Но я это вижу каким образом? В интернете гуляет первая пресс-конференция группы «Ленинград», она состоялась в Москве. 1999 год или 2000-й. Сидят десять наглых гопников, скинхедов, провокаторов, все из интеллигентных семей, половина с серьезным музыкальным образованием, половина работали на кладбище, всосавшие с молоком матери питерскую культуру, питерский авангард двадцатых годов, панк, рок, и вот в них вся эта культура преломилась через каких-то гатчинских хулиганов и здоровую тягу к алкоголю. Достаточно первые пятнадцать минут пресс-конференции посмотреть, и готов ответ на твой вопрос. Это наглухо немосковская энергетика. Они могли начать пресс-конференцию со слов: «Мы улицу всегда переходим на красный свет». Они этого не говорили, но я коротко тебе описал ее: «Мы улицу всегда переходим на красный свет».

Александр Кушнир — организатор старейшего фестиваля независимой музыки «Индюшата». Финал этого года пройдет 18 и 19 сентября в клубе «16 Тонн»

И я сделал некоторое количество интервью со Шнуром. Мне он очень нравится: человек с абсолютно мировой культурой: в живописи, в книгах, в музыке. Одно было на фестивале «Крылья», по-моему, 2000 или 2001 года. Мы говорим о чем-то высоком, раздается звонок на допотопный мобильный, и он говорит: «Ну, на свадьбе мы за восемьсот баксов сыграем». В скобках: цены 2000 года, да. Но при этом мы о высоком говорили. Поэтому, с одной стороны, у него «большие яйца», с другой — я был бы крайне неправ, если бы не снял перед ними шляпу за то, какой он отличный маркетолог, и его работа с вирусными клипами тому подтверждение. Они сильнее, чем у любой русской группы, любого артиста. И опять: пересмотрим «Лабутены» внимательно, со вставленными репликами, которых не слышно. То есть срослось много факторов.

И они очень живые на концертах. До тех пор пока народ покупал альбомы, они выкидывали в год по альбому — все круче и круче. Я думаю, что им, наверное, хорошо бы в каком-то питерском дворике поставить небольшой бронзовый памятник Лужкову, который в нужный момент их запретил. Я тогда встречался с барышнями, которые занимались ивентами. И они говорили, что в рейтинге это была группа номер один: на Рублевку и так далее. Они настоящие, талантливые, смелые, и при этом все ли знают, что некоторое время после работы на кладбище Шнур трудился директором по маркетингу на радио «Модерн»? Это не вытравишь, и классно, что у них оно есть. Мне очень нравится, какую он подобрал команду по клипам. Потому что я вижу там некий разумный системный подход. Закончилась эпоха альбомов, пришла эпоха клипов. Мы вам будем строгать клипы раз в месяц. И каждый второй стреляет.

— Сергей Курёхин, о котором вы написали книгу, был бы сейчас к месту? Или тоже вместе с большинством рок-героев восьмидесятых ушел бы на пенсию?

— Нет, этот, конечно, такой перфекционист и солдат до конца, очень живой ум, который с 1986-го по 1996-й просто был номер один, вокруг себя составляя конгломерат: «Новые композиторы», «Новые художники», бегают коровы, поет там хор Красной армии. Человек, который сделал вообще невозможное: очаровал самого Эрнста. И вот тогда, в 1995-м, в 1996-м, не вылезал с каких-то умопомрачительных передач на Первом канале. Какая цензура вообще?! У него спросили: «А вам Стинг нравится? Вы со Стингом сотрудничали?» А он на это отвечает: «Играть можно и обезьяну научить». Говорил о том, какой Маккартни козел, и как-то это пытался аргументировать. Он бы придумал какое-нибудь третье искусство, это могла бы быть наглухо виртуальная реальность, концерт в космосе. Просто я большой фанат его мозгов, и если человек каждое утро просыпается с шилом в сердце, а Курёхин — это шило в сердце. Вот поэтому в какие-то моменты он так строил жизнь свою: в один прекрасный день тумблер поворачивался на сто восемьдесят градусов и непонятно, что это было — художественный прием или искреннее ощущение, когда человек делает какие-то жесты и теряет всех своих друзей после них, ну уход в политику, в частности, и так далее. Поэтому такой бы не затерялся.

В чем он гений? Он первый, кто соединил культуру и науку и пытался на этом делать шоу. И полагаю, если не первый, то один из первых, кто понял, что политика может быть шоу-бизнесом, а шоу-бизнес — политикой тоже. Он был человеком, который скрещивал все что угодно.

— Кто такой Гребенщиков, в этой классификации?

— Гребенщиков человек, который собирает «Аквариум», распускает, меняет составы, выступает сольно, придумывает «Аквариум International» — интереснейший проект. Который на седьмом десятке начинает теорию вирусных роликов на практике применять, играя в переходах метро во всех городах, куда приезжал с концертами. У него очень сильные все последние альбомы. Очень интересный альбом «Архангельск». Он держит планку, он держит скорость. Он не потерял способность удивлять, и в каком-то смысле он воин. При всей кошмарной аполитичности русских рокеров я не могу утверждать, что он не делает вид, будто живет в разреженном пространстве. Другое дело, что он не Миша Борзыкин, чтобы петь, что «твой папа — фашист, электрические гады мешают нам жить» или еще что-то. Но он не потерял — за что я большой его поклонник — в себе внутренний огонь и умение нас всех удивлять. Я знаю, что он не самый крепкий по здоровью из наших пятидесяти-шестидесятилетних, поэтому дай бог, чтобы порох в пороховницах еще пару-тройку десятков лет у него был.

— Какова роль Ильи Кормильцева и значение его поэзии в успехе группы «Наутилус Помпилиус»? В том, что они стали легендой восьмидесятых?

— Роль очень простая: из десяти песен восемь — музыка Бутусова, слова Кормильцева. И в момент «Титаника» он говорил: «Я нигде это не рекламирую, но, поменяв там за последние три года двадцать директоров: еврейских, русских, грузинских — это же мы не про нации говорим, а про менталитет, — я понял, что мне надо самому». «Титаник», «Крылья», «Яблокитай», «Атлантида» — в поздний период Кормильцев фактически был продюсером группы. Альбом «Разлука», который — если человек хоть немножко разбирается в русском роке — входит в топ-3, вместе, допустим, с каким-нибудь альбомом «Кино» и с каким-нибудь альбомом «Аквариума». Это на тех же роллингов или «Битлз» похоже. Это был такой бульон, где все ингредиенты очень хорошо сложились в определенный пазл. Что такое был «Наутилус» тех времен? Это была формула: три архитектора, и Леша Могилевский, и такой полусумасшедший лингвист-полиглот, знавший шестнадцать языков, Илья Валерьевич Кормильцев. А три архитектора — это не совсем профессиональное владение инструментами. Но вот этот дух времени, эти региональные особенности — они все дали результат.

— Почему им так не везло с директорами? Они все время выступали, а в итоге оставались без денег.

— Не было институтов. Откуда-то же они должны были появиться. Из театра и кино? Да они с ужасом на этих алкоголиков смотрели и боялись к ним подходить. Я знаю только одного человека по фамилии Гройсман, вообще во всей стране, который осмелился из нормальной такой (бедной, но нормальной) театральной тусовки переступить через вот этот Рубикон. В принципе это же очень легко. Пресли заходит в нормальную звукозаписывающую студию писать письмо маме, звуковое, подарок на день рождения. И сразу индустрия начинает работать. Какой-то там Джон его пишет и думает: «Опа, вот это голос, вот это внешность!» Опа, тут же снимает телефон на стене (я придумываю, но это похоже было), звонит этому человеку (Полковник или как там его зовут), который тут же, пока он вторую песню не записал, подъезжает на кабриолете в студию, и люди через месяц контракт заключают.

Это 52-й год. У нас группы, начало кооперативов и так далее — 87-й. Четверть века разницы. Откуда возьмутся директора? А тут очень быстро все разрешилось. Там Америка, Англия, постепенно оно развивается. Выходит журнал «Биллборд», чарты, системное мышление, какое-то осознание, монетизация и так далее. То есть в момент, когда «Наутилус» поехал в туры, я думаю, на Западе было уже примерно с десяток основных музыкальных телеканалов (а у нас ни одного), сотни сетей студенческих радиостанций, десятки глянцевых журналов, инфраструктура. Люди заканчивали кто Беркли, кто Оксфорд. И в школе обычно происходило так: «Чувиха, у тебя выбора нет — ты будешь либо рок-звездой, либо директором рок-звезды или сторчишься». Но определенно все знали эту среду с двенадцати лет. А тут получается, что такие группы топ-10, русские, шли впереди эпохи, но с точки зрения менеджмента. Если задуматься, люди иногда идут в директора из музыкантов, как, допустим, директор «Аквариума», иногда из журналистов, иногда бывает, но очень редко, чтобы директор пришел именно из той же сферы. Институты, университеты по подготовке всей этой сферы — они возникли двенадцать-пятнадцать лет назад, первые. И это не означает, что все сразу ломанулись туда. Можно сказать, что мы находимся в таком более или менее цивилизованном шоу-бизнесе меньше двадцати лет, то есть началось все после кризиса 1998 года, когда многие задумались и когда начал потихоньку-потихоньку наступать интернет. Поэтому все, что было раньше, — это такая азиатская музыкальная индустрия, которая существовала не благодаря, а вопреки. Но в последние десять-пятнадцать лет полегче стало.

— Борис Гребенщиков объявил сбор средств на новый альбом, Константин Кинчев... Это новая норма жизни рок-музыкантов?

— Когда мне, допустим, задают такие вопросы про поп-музыку, я говорю: «Если хотите самоутвердиться, включите трансляцию какой-нибудь музыкальной церемонии, вы увидите там красную дорожку. Видите, люди идут? И, говорю, по красной дорожке должники идут, парад должников».

Музыкальная индустрия убыточна, и порой группы, которые нам кажутся успешными, стабильно гастролирующими, с трудом сводят концы с концами. У них хватает денег, условно говоря, на семью (хорошо, если одну), на определенные музыкальные инструменты, которые все-таки требуют ухода. Но записать хороший альбом или снять хороший клип — есть группы, которые легко себе могут это позволить («Ленинград»), а есть такие, что у них баланс болтается в районе нуля. В средней студии час записи стоит сорок долларов. Если песня гениально отрепетирована, если повезло со звукорежиссером, то это один-два студийных дня от заката до рассвета. Отдельно — микширование, лучше его делать не в этой стране, отдельно — мастеринг, оформление альбома. И в итоге получается, что альбом — это история, может быть, и не на миллион долларов, но под полмиллиона. А группа обычно болтается на маленьком плюсе, потому что и концертов не так много, как кажется, и затраты большие. А если ты еще и Юрий Шевчук и с собой таскаешь трейлер с аппаратурой, так это вообще счастье великое — в ноль выйти.

Поэтому для меня это совершенно органично. Я уже молчу о таких интимных вещах, как, скажем, долги от прошлых альбомов. Легко! Сейчас же не ситуация 1996 года или 1998-го (до кризиса), когда ты мог альбом продать крупному лейблу за большую сумму денег, притом одноразовую, притом кэш.

Поэтому источник дохода, по сути единственный, — концерты. После этой кучи кризисов гонорарная планка достаточно сильно упала. Времена, когда артисту в декабре спать некогда, он играет заказники, в глубоком прошлом. И поэтому в ушах-то звук стоит, условно, Massive Attack или Radiohead. Поэтому остается Планета.ру. И когда я сказал сорок долларов в час — это цена московской студии, средней. А если ты хочешь писаться так, как записан альбом «Навигатор», где на двух треках играет гитарист группы The Rolling Stones — это тоже каких-то денег стоит. И мы не говорим про саундпродюсера, звукоинженера. То есть про какого-нибудь Кэнда Мэнделла, который записал пять Кейт Буш, двух Маккартни и «Mezzanine» группы Massive Attack, — там другие расценки. И наоборот, круто, что музыканты не стесняются и стараются, чтобы альбомы были конвертируемыми. Не то чтобы они продавались в Париже, их купят там только в секции world music, но, по крайней мере, мне кажется, что в этих историях с краудфандингом присутствует некая очевидная вещь — самоуважение, потому что можно альбом в спальне записать на Mac, потом где-то вывести в студиях, где-то барабаны живые дописать. А когда вот так идет, по-крупному, мне это радостно. А поскольку нет института дотации каких-то грантов культурологических, то приходится через «Планету». Я ничего страшного в этом не вижу, наоборот, здорово, скорость, с которой музыканты набирают искомую сумму, подтверждает, что все органично.

— Плеяда рок-звезд восьмидесятых — их сделало время или это были действительно масштабные личности? Что сыграло главную роль?

— И то и другое, потому что, если мы возьмем даже какую-нибудь Чехословакию, страны Восточной Европы, у них в семидесятых было уже довольно бойкое рок-движение, рок-группы и так далее. У нас до московской Олимпиады вообще выжженная степь была. В тот год придумали «Весенние ритмы. Тбилиси-80», первый такой фестиваль. И эти личности — они же все существовали. У «Машины времени» первые концерты были на английском языке, называлось это «Time’s Machine», какой-нибудь шестьдесят девятый год. Но время тогда было другое, и поэтому лет десять это не выстреливало. Поэтому, безусловно, здесь и совокупность личностей, которых давили, не показывали. Я бы не канонизировал, потому что, можно говорить, 1990–1991-й — великие ушедшие: Цой, Майк, Янка, Дима Селиванов (гитарист «Гражданской обороны»). А когда ты с ними месяц назад сидишь за одним столом, обедаешь например… Просто для того, чтобы оценить масштаб личности, нужен промежуток в двадцать-тридцать лет. Поэтому мы, кто пока живые, так относимся, через запятую. А вот иконами они становятся через какое-то время.

Еще раз ответ на твой вопрос: да, было очень много ярких, крупных личностей, но, безусловно, было и время. У меня есть друзья: критики, журналисты, авторы книг, которые считают, что перестройку сделали три рок-клуба, то есть не КГБ, не какие-то андроповские «пятерки», не Горбачев, а вот этот, извините за выражение, «магнитофонный сифилис», то есть когда вся эта культура каким-то образом распространялась и у каждого человека дома была кассета или катушка той или иной группы — до «Ласкового мая», до «Миража». И когда это подхватил кинематограф и пошли «Асса», «Игла» и так далее, со всем этим «Мы ждем перемен» — все, это спичку к бензоколонке поднесли.

— Хорошую музыку в России играют где-нибудь, кроме Москвы и Питера?

— С 1992 года я с друзьями делаю старейший рок-фестиваль «Индюшата», который очень сильно отличается от других тем, что это сверхновые рок-группы. То есть манифест такой: выступают артисты, которые до этого ни разу не выступали в Москве. В общем, он чуть-чуть искусственно отодвигает Москву либо это совсем новая московская группа. В Томске появилась группа. Абсолютно, наглухо воспитанная на другой музыке — на нью-йоркском гранже, гаражной музыке, панк-роке, ритм-энд-блюзе шестидесятых-семидесятых годов. Это Jack Wood, которых я вытащил сюда, и они с блеском выиграли, завоевали гран-при «Индюшат». В этом же году просто прошлись по всем фестивалям: «Открытие года» у Троицкого, «Степной волк», «Стереолето» в Питере, приз на фестивале имени Курёхина в Питере, «Пикник “Афиши”» и так далее, и очень быстро оказались… На них положили глаз. Пошел тур по Германии. Потом есть такой всемирно известный хулиганский журнал Vice, и они выступили в Нью-Йорке на его юбилее, после чего с ними сыграли несколько известных музыкантов, и на следующий день их пригласили в студию Патти Смит. И Ленни Кэй, гитарист Патти Смит, сказал: «Ну, в общем, слушайте. Ну, мы чё? Мы старые лошади. Давай, девочка, командуй, чё нам играть». И закончилось это тем, что прошлым летом они попали на Гластонбери, первая русская рок-группа. И я страшно рад и страшно горжусь, что делал им первый московский концерт. На Гластонбери их увидел Тёрстон Мур, гитарист «малоизвестной» группы Sonic Youth, который пригласил их на следующий день выступать в Лондоне. И они говорят: «Ну, мы там на разогреве сыграем несколько песен», а Мур им отвечает: «Нет, я первый буду выступать, потому что это очень классно — то, что вы делаете». И у этой сказочки такой красивый конец: на днях они играли первый в своей жизни большой концерт в клубе YotaSpace — который уже не YotaSpace, а снова «Главклуб» — и собрали полный зал, хотя это наглухо инди-музыка — грязная, гаражная, панк-блюз и так далее, три человека на сцене.

Томск! То есть это может родиться в Омске, как Летов, или в Томске, как Jack Wood, или во Владивостоке, как «Мумий Тролль»… А значит, региональная принадлежность не имеет решающего значения, тем более что интернет все уравнял. Более того, мне кажется, что даже те музыканты, которые выходцы из Москвы, более интегрированы в какие-то правила, которыми нужно руководствоваться, чтобы прорваться. То есть человек просыпается утром и думает: «Напишу-ка я песню в формате “Нашего радио”… Нет, нет, в формате “Радио Максимум”, условно». А дальше от Москвы в большинстве своем люди вот этого лишены, то есть их штырит — они что-то делают. А мы каждый год отыскиваем какие-то такие группки… Выступают двенадцать групп — самое яркое, что мы нашли за год из полутысячи присланных. Смотри, это Поволжье всегда, это Урал, это Сибирь, это обязательно Белоруссия или Украина, то есть насрать на политику, мы всегда стараемся эти культурологические мосты поддерживать. Это или Казахстан, или Закавказье. Но в основном это какой-то такой центр России: Казань, Самара… И очень большой географический разброс. И это несмотря на то, что я вижу сейчас соперника, резко набирающего популярность и оттягивающего нас, людей, в такое явление, как киберспорт. Еще года два, и с этим придется считаться.

— Во всем мире Россия уже навсегда музыкальная провинция, в жанрах рок- и поп-музыки?

— Мои друзья считают, что последний писк — это возрождение интереса к России на уровне трендов Трамп—Путин и всяких их отношений. Если не брать Трампа и Путина, то, безусловно, есть какие-то ниши: фолк, world music, про большую академическую музыку вообще молчу, — которые где-то на определенном уровне востребованы. Тут, наверное, дело не только в том, что мы в чем-то недотягиваем, но в том, что там система, там схема, и окружность очень жестко поделена на сектора и на резервации. И я разговаривал с крутыми западными людьми, с президентами крупнейших лейблов, и я не все могу озвучивать, но они говорят: «У нас не получится дать пространство на телевидении и радио, дать бюджеты на артистов из Скандинавии. Все распилено под американскую и английскую индустрию и ее каталоги». Это шесть-семь процентов от силы. И поскольку там бездна талантов, там новые ABBA могут сидеть в любом поселке, они уходят в аранжировки, в продюсирование. Там все говорят: «Шведские продюсеры — это все, высочайший уровень!» Но на рынке именно таких артистов очень узкий процент. А Восточная Европа — там пока его вообще нет. И если я буду умничать: «а изменится ли ситуация?», может, на это Чемпионат мира по футболу повлияет, кто знает, в следующем году, но формально там просто пока нас не ждут.

Другой вопрос, есть ли с чем туда идти. Я, не боясь показаться смешным, думаю, что если в ту же группу, которая выступала на Гластонбери, те инфраструктуры, которые вкладывают в молодую музыку в Лондоне и в Нью-Йорке, вкладывали бы какой-то не очень большой бюджет, меньше миллиона долларов, то потенциально есть группы и артисты, которых могли бы заметить. Но они родились не тогда и не с той стороны кольцевой дороги.

— Если, допустим, у той же группы Jack Wood нашелся бы какой-то местный инвестор…

— Все инструменты должны быть задействованы. Во-первых, так не бывает, что ты живешь здесь, а тебя там слушают, на той территории. Есть, конечно, исключение — группа «Грибы», которая живет в Киеве, приезжает на три дня сюда и играет семь концертов за три дня. Но это исключение. Поэтому, если мы говорим о наших артистах и об артистах, которые поют на английском, наверное, жить надо там, где говорят на том языке, на каком ты поешь. То есть органично же, что русские артисты поют на русском: они живут здесь.

— Мы же слушаем американскую и английскую музыку.

— Мы великая нация, Достоевский сказал.

— Почему они не слушают нас?

— Так у них миллионы групп. У них каждый понедельник в магазинах десять новых релизов, у них каждый месяц на обложках музыкальных журналов новый герой, у них все пространство забито. То есть сквозь это очень тяжело прорваться. И очень много… У «Тату», например, получилось, но они уже были популярны здесь, когда у них это получилось. И поскольку я в тот момент активно жил, я вот думаю и смотрю: боже мой, сколько же там таких стечений обстоятельств было, порой мистических явлений и так далее. Упаси Господи мне говорить, что они этого не заслужили. Там гений не только Шаповалова, там в тот момент очень удачные были президенты Universal. Наверное, раз в десять-пятнадцать лет это ружье будет стрелять, но пока что…

Опять, о чем я говорю со студентами: «Я вам не расскажу и не напишу на доске правило, по которому первое, второе, третье, четвертое». И тут, безусловно, надо прорываться во что-то более серьезное, чем Великая китайская стена или вот эта стена, разделявшая Западный Берлин и Восточный. Это очень тяжело. Мы помним успех ППК — ростовских электронщиков, фактически с композицией Артемьева электронной. Есть русские композиторы, которые пишут современную музыку, чьи саундтреки замечены. Но, допустим, у музыки в кино максимальный успех — как у Леши Айги, который, извините, примерно три четверти месяца живет там, а не здесь. Поэтому там он интегрирован во французский кинематограф и так далее. Конечно, это болезненная тема. Конечно, хотелось бы, чтобы… Я дружу со многими организаторами концертов, скажем, в Лондоне. И когда приезжают крупные группы: ДДТ, «Океан Эльзы», все равно две тысячи человек, которых они, допустим, собирают, — это диаспора. И очень тяжело вырваться из этого зала, такого локального, на стадионы. Но закончу оптимистично: Роману Абрамовичу это удалось! Это тоже шоу-бизнес, и один из пяти лучших футбольных клубов мира фактически, в силу политики, возглавляет русский человек. Я думаю, это все время нужно будет. Но это очень трудно, очень трудно.

Кстати, мир рэп-баттла оказался очень живым. Проигравший Мирон написал в соцсети, что он совершенно не расстроен, а скорее благодарен, так как это событие заставило задуматься о том, чем он занимается и что делать дальше.

Вячеслав Бутусов, «Наутилус Помпилиус»

Здесь женщины ищут, но находят лишь старость,
Здесь мерилом работы считают усталость,
Здесь нет негодяев в кабинетах из кожи,
Здесь первые на последних похожи.
1986

Виктор Цой, «Кино»

Пеpемен тpебyют
наши сеpдца,
Пеpемен тpебyют
наши глаза,
В нашем смехе, и в наших слезах, и в пyльсации вен —
Пеpемен! Мы ждем пеpемен!
1986

Борис Гребенщиков, «Аквариум»

Эта земля была нашей,
Пока мы не увязли в борьбе,
Она умрет, если будет ничьей.
Пора вернуть эту землю себе.
1987

Юрий Шевчук, ДДТ

В этом мире того, что хотелось бы нам, нет!
Мы верим, что в силах его изменить, да!
Но, революция, ты научила нас
Верить в несправедливость добра.
1988

Сергей Шнуров, «Ленинград»

Новые районы,
дома, как коробки.
Хочешь жить — набивай кулаки.
Кто-то жрет таблетки, а кто-то колется,
Я лично бухаю, но могу ускориться.
2002

Noize MC

Так откуда берутся грамотеи такие,
Что думают, будто «расизм» и «Россия» —
Это слова однокоренные?
Знайте, Пушкин против таких, как вы.
2012

Oxxxymiron

Люди проживают в поместьях, прожигают наследство, доживают в подъезде.
И люди проживают вместе, но это последовательность машинальных действий.
Люди так мечтают вначале, что пожирают очами и поджидают ночами.
Но люди пожинают печали, причал сжигают, отчалив, и пожимают плечами.
2013

Тимати

Пусть мое знамя реет над городом.
Даже сомнения других не станут поводом!
Все, что по праву мое, я пришел забрать.
Сделать мир этот лучше и свободным стать!
2013

Баста

Русский рок — царь, да, но он свергнутый, теперь тут рэп-террор.
Светлое будущее не за горами, за переворотом переворот,
Школа на школу, кровавый, схватки мастеров,
От спички костер у выскочки-одиночки из бездомных сирот.
2016

Искусство оскорблять

Произошло то, что произошло: рэп — музыка черных — интегрировался в русскую музыку и отечественную словесность и стал формой высказывания о том, что происходит здесь и сейчас, для миллионов. Это случилось не в одночасье — был долгий процесс смены поколений. Рок-звезды восьмидесятых — те, кто остался в живых, — стали частью истеблишмента. С ними произошла метаморфоза, естественная для музыкантов, вышедших из андеграунда и добившихся успеха на сцене: они стали слишком благополучными и потеряли связь с массовой аудиторией, которая по-прежнему пребывает в мире неблагополучия. Она все так же вынуждена преодолевать одно препятствие за другим, и ей необходимо, чтобы об этом не просто говорили или писали в социальных сетях, но чтобы кричали, вытаскивая их внутреннюю боль от соприкосновения с фальшью мира. Они принимают телевизионную реальность, но не верят в нее. Для них истина по-прежнему принадлежит проклятым поэтам, нашедшим свое прибежище в культурном андеграунде и не собирающимся его покидать ни за какие деньги.

Тексты, которые произносили Мирон Федоров и Вячеслав Машнов в историческом поединке в клубе Versus, вписываются в традицию жанра инвективы, в котором с особым усердием упражнялись древнеримские поэты. И возможно, одним из лучших в нем был едва ли перешагнувший тридцатилетний рубеж Катулл, известный широкому кругу читателей, не интересующихся древнеримской поэзией, по переводу Пушкина: «Пьяной горечью Фалерна чашу мне наполни, мальчик…» Во всяком случае, основную часть корпуса дошедших до нас его текстов составляет именно ругательная поэзия. В текстах он максимально приближается к строю устной речи, что очень тонко передает в своих переводах Сергей Шервинский. Например, своего соперника в любовных поединках Фурия Катулл упрекает в бедности: «За год десять лишь раз на низ ты ходишь, // Да и какаешь ты бобом да галькой. // Если ж их растирать начнешь в ладонях, // Так и пальцев себе не замараешь». С годами жанр инвективы становится только жестче. В исполнении Вячеслава Машнова он выглядит так: «Как генерал Власов, ты просто мразь и предатель. // Ведь когда пришли новости из Берлина, ты поменял лагерь. // Отбросил друга быстрее, чем шаурму гангстер. // Я бы не доверил тебе спину, словно ты пьяный тату-мастер». Истина инвективы — в максимальной неполиткорректности: говорю то, что на самом деле думаю.

Ключевой фигурой в продвижении жанра рэп, несмотря на его поражение в получившем широкий общественный резонанс рэп-баттле, остается обладатель оксфордского диплома по специальности «Средневековая английская литература» Оксимирон, он же Мирон Федоров. Вот как его характеризует Андрей Комаров, написавший дипломную работу по творчеству рэпера: «Оксимирон стоял у основ баттлов в России, поддерживая их своим участием, задавая, как казалось до недавнего поединка, недосягаемый уровень. Он первый русский рэпер, выпустивший альбом, состоящий не из разноплановых треков, а из таких, которые превращают музыку в цельный аудиорассказ. Все эти факторы за годы его карьеры превратили Оксимирона из малоизвестного исполнителя в одного из самых значимых творцов нашей страны. С приходом его в эту культуру русский рэп начал преобразовываться, становиться умнее. Оксимирон задает вектор, на который стали ориентироваться. Оксимирон не просто создает музыку — он двигает субкультуру целого поколения. Всякий проект, к которому он прикладывает руку, а вернее голову, имеет оглушительный успех. Любой артист, упомянутый Оксимироном, сразу растет в рейтинге и набирает популярность. Он номер один из исполнителей, делающих качественную музыку, по количеству фанатов в России и в зарубежье на сегодняшний день (фигуру Тимати в данном контексте рассматривать не имеет смысла). Оксимирон своей персоной и творчеством доказывает, что рэп — это не музыка для отсталых, а шаг вперед в развитии словесного искусства. Именно по этой причине он является уникальнейшим и ценнейшим представителем этой культуры».

Рэп-баттл Оксимирона и Славы КПСС стал точкой отсчета новой эпохи: рэперы попали в поле внимание массовых медиа. Они вошли в ту же фазу, в какую рокеры вступили в середине девяностых. Тем удалось продержаться на этой волне еще как минимум десяток лет. Золотой век русского рэпа может оказаться намного короче. И потенциал не тот, и медиа сейчас намного беспощаднее.

Передо мной был талант

Татьяна Гурова

«“Ватник” обыграл “либерала” на рэп-баттле, ты смотрела»? Я посмотрела, как и другие двадцать миллионов. При первом просмотре (а я посмотрела два раза) действительно запомнились три фразы Славы КПСС (он же Гнойный) — про то, что, когда были митинги, оппонент был в Лондоне, про то, что если хочешь как там, то покупай франшизу «Макдональдса», и финальная: «Лучше я буду no name, чем стану тобою».

Сразу скажу: меня весь этот замес языков, брани, Гумилева, эмоций, сценических образов, толпы и финала почти на визге — очень зацепил. Последний раз я переживала нечто подобное, когда впервые увидела на сцене Ульяну Лопаткину. Ее длинные руки двигались дольше, чем это было возможно, и это нескончаемое движение вызывало легкое щемление в груди — передо мной был талант. И в случае с этим баттлом я тоже видела талантливое произведение. Но политика вещь суетливая, и если это было просто сражение «ватника» и «либерала», то оно не могло бы так воздействовать. Поэтому я посмотрела баттл второй раз, разобравшись в общих чертах, о чем была дискуссия.

Дискуссия, по сути, была проста. Оксимирон выбрал линию атаки довольно мягкую: он просто утверждал, что и он сам, и клуб, который он представляет («Версус»), круче, чем Слава КПСС и его клуб. Он (Мирон) собирает много денег, пишет тексты хорошо и быстро, клуб возник раньше и продвинул рэп в России. Вот, собственно, и все. Мирон был настолько уверен в своем преимуществе, что даже потратил часть раунда на чтение Гумилева. И, как мне показалось, именно в этот момент потерял шанс победить. Не потому, что я не люблю Гумилева или думаю, что члены жюри не могли его понять, а потому, что он только подчеркнул то, в чем его обвинял Гнойный: вторичность.

Вот эта выбранная Гнойным линия — несогласие со вторичностью — меня и зацепила. Рэп — искусство негритянское. Но в данном российском варианте оно ушло к определенно европейским вопросам — о сути творчества. Должен ли результат творчества быть только красивым и продаваемым или он должен быть первичным? Позволю себе продлить этот вопрос и дальше: так как способность творить дана каждому человеку, то может ли человек позволить себе быть только подражателем или он должен оторваться от того, что сделано, и попытаться взлететь?

Образованный Вячеслав Суриков (редактор отдела культуры «Эксперта») объяснил мне, что рэп-баттл использует прием инвективы (обвинение, поношение), широко употребляемый в полемике во времена, кажется, Римской империи. Баттлисты называют инвективу панчем. Чем больше панчей, тем вероятнее победа. Новейший философский словарь, трактуя понятие инвективы, обращает внимание на то, что инвектива, как правило, утверждает, что оппонент совершает действия, которые считаются неправильными, недопустимыми, табуированными в той или иной культуре. И сила воздействия обвинения прямо пропорциональна силе запрета. В данном случае Гнойный противопоставил линии благополучия и успеха вопрос о сути творчества и личности. Он умудрился вытащить на свет вопрос культуры, давно погребенный западным потребительским обществом, но абсолютно европейский, возрожденческий вопрос.

Если наша новая рождающаяся уличная культура табуирует вторичность, возводит в достоинство смелость творчества и, что важно для нас, проигравших в чистую холодную войну позднесоветского периода, разрешает и даже требует от нас первичности, то я аплодирую. Это больше, чем политика.